— Играешь на саксофоне? По-моему, ты только что издевалась над ним! — заметила миссис Ричардс и рассмеялась.

Челси привыкла к сдержанному юмору матери. Иногда он исправлял ее плохое настроение, но не сейчас.

— Видно, старость берет свое, ведь так? — сердито произнесла она и с горечью подумала: «Я не обладаю ни маминой приятной внешностью, ни даже ее чувством юмора». Затем вытащила мундштук, выдула из него слюну и спросила:

— Если меня не удочерили, то как же получилось, что ты такая высокая и худая, а я такая коротышка и толстая?

— Челси, прекрати! — раздраженно воскликнула мать. Опустив газету на колени, она покачала головой. — Почему тебя все время так и тянет повторять одно и то же?

— Зато получается разговор, — отрезала Челси, все больше распаляясь. — Обычно мы ворчим друг на дружку, потом ты бежишь на работу.

— Дорогая, да у тебя сегодня миллион жалоб, — констатировала мать. — Извини, но отцу и мне приходится много работать. Ты же не приносишь домой кучу денег, играя на своем саксофоне.

— Да, но я тружусь в кафе папы и зарабатываю на себя, — возразила Челси. — Перестань придираться ко мне из-за саксофона. Это единственное, что доставляет мне радость. — И про себя еще раз повторила: «Единственное. Единственное во всей моей несчастной жизни».

— Откуда у тебя в последнее время такая жалость к себе? — поинтересовалась миссис Ричардс. Она положила газету на кофейный столик и подошла к дочери.

Та пожала плечами.

— Все дело в этом новом городе. Шейдисайде. И в этом старом, наводящем страх доме.

— Пожалуйста, прекрати жаловаться на дом. Мы отремонтируем его, — сказала миссис Ричардс, скрестив свои изящные руки на свитере с высоким воротом. — Челси, ты же знаешь, как отец мечтал о собственном кафе. Переезд сюда открывает перед ним большие возможности. Перед нами всеми.

— Ребята в школе не перестают судачить об этой улице Страха. Утверждают, что здесь творятся всякие непонятные вещи.